Библиотека

Некромантия и погостное колдовство

haraadai

04 апр. 2026 — 14 min read

Некромантия и погостное колдовство в русской народной традиции

Эта статья — не очередной пересказ «славянской мифологии» из третьих рук. Я хочу собрать в одном месте то, что действительно известно о магии мёртвых в русской народной культуре — из этнографических записей, судебных дел, рукописных заговорных сборников и полевых исследований. Собрать честно, с указанием источников, без выдумок и без попытки слепить из разрозненных фрагментов «стройную систему», которой на самом деле не было.

Я давно занимаюсь этой темой и вижу, как она обрастает мифами уже в наше время — причём мифами не народными, а интернет-оккультными. Поэтому здесь будет много ссылок на конкретные работы, конкретные примеры и конкретные оговорки о том, чего мы не знаем. Это принципиальная позиция: лучше честное «неизвестно», чем красивая выдумка.

Статья задумана как отправная точка. Каждый раздел — это, по сути, дверь в отдельную большую тему: погостное колдовство, заложные покойники, обрядовый календарь мёртвых, рукописные чёрные книги, заговорная традиция обращения к умершим. К каждой из этих тем я планирую вернуться отдельно. Но сначала — фундамент.

I. О терминах: что мы называем «некромантией» и почему это неточно

Начну с неудобного признания: слово «некромантия» к русской народной традиции применимо лишь условно. Это греческий термин (νεκρός — мертвец, μαντεία — гадание, прорицание), который в европейской учёной культуре обозначал практику получения знаний от мёртвых. В средневековой Европе он трансформировался в «нигромантию» (nigromantia, от лат. niger — чёрный), приобретя устойчивую связь с «чёрной магией» (см. Kieckhefer R. Necromancy, Heresy, and the Boundaries of Licit Magic, 1998).

Русский крестьянин XIX века этого слова не знал. В его мире существовали другие категории: «ворожить через мертвеца», «ходить на могилки», «спрашивать покойников». Человек, который этим занимался, мог называться «колдуном», «ведуном», «знающим» — но не «некромантом». Елена Смилянская, разбирая судебные дела о «волшебстве» XVIII века, приводит типичные формулировки обвинений: «чинил ворожбу», «имел при себе тетрадки с заговорами», «ходил на кладбище для волшебных дел» (Смилянская Е.Б. Волшебники. Богохульники. Еретики, 2003, с. 87–112).

Отдельно — о слове «чернокнижник». Вопреки расхожему представлению, оно не означает «маг, работающий с тёмными силами». Буквально — это владелец «чёрной книги», рукописного сборника заговоров, магических рецептов и ритуальных инструкций. Андрей Топорков в исследовании «Русские заговоры из рукописных источников XVII — первой половины XIX в.» (2010) подробно описывает такие тетради: они включали заговоры на все случаи жизни — от лечения скота до привораживания, от защиты дома до наведения порчи. Далеко не все из них были связаны с мёртвыми. «Чернокнижие» — это скорее «книжная магия» в противовес устной, а не «магия смерти».

Тем не менее, я использую в этой статье слово «некромантия» как условное обозначение — просто потому, что в современном русском языке нет более точного короткого термина для всего пласта практик, связанных с мёртвыми. Но каждый раз, когда я его пишу, я имею в виду не греческую и не западноевропейскую традицию, а именно русский народный материал.

II. Мёртвые в славянском мировоззрении: не ушедшие, а перешедшие

Чтобы понять логику народной магии мёртвых, нужно сначала понять, как в традиционном сознании вообще устроена смерть. И вот здесь начинается самое интересное — потому что народное понимание смерти радикально отличается и от христианского (смерть как переход к Суду), и от современного секулярного (смерть как конец).

Александр Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» (1865–1869) зафиксировал представления, в которых смерть — это не уход, а переход в другой статус существования. Покойник не исчезает — он продолжает быть членом семьи, но уже с другой стороны. Его нужно кормить (поминальная трапеза), одевать (одежда, которую кладут в гроб или сжигают на поминках), снабжать деньгами (монета в гроб). Афанасьев приводит поверья из разных губерний, где покойник «приходит» домой в поминальные дни, «садится» за стол, «ест» оставленную для него пищу (Афанасьев, т. III, гл. о загробном мире).

Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» (1927) описывает это ещё конкретнее. В некоторых регионах для покойника во время поминок реально ставили прибор на стол, наливали воду или водку, клали хлеб. Окна и двери в поминальные дни могли оставлять приоткрытыми — чтобы умерший мог войти. А после завершения поминок его символически «провожали»: выходили на порог и говорили что-то вроде: «Ну, ступай к себе, не обессудь, чем богаты» (Зеленин, Восточнославянская этнография, гл. VII).

Ключевой момент: мёртвые в народном сознании обладают силой, которой нет у живых. Они видят скрытое, знают будущее, могут влиять на урожай, погоду, здоровье. Но эта сила амбивалентна — она может и помочь, и погубить. Всё зависит от того, правильно ли с покойником обошлись при жизни, правильно ли его проводили, правильно ли поминают.

Навь: слово настоящее, система — реконструкция

Слово «навь» (навье, навьи) — подлинное древнерусское. В «Повести временных лет» под 1092 годом описан эпизод в Полоцке:

«...предивно бысть чудо в Полотьске: в мечтѣ бываше в нощи стукъ, стоняше по улици, яко человѣци, рищуще бѣси. Аще кто вылѣзяше ис хоромины, хотя видѣти, — абье уязвенъ будяше невидимо от бѣсовъ язвою, и с того умираху. И не смѣяху излазити ис хоромъ. По семь же начяша в дне являтися на конихъ, и не бѣ ихъ видѣти самихъ, но конь ихъ видѣти копыта. И тако уязвляху люди полотьскыя и его область. Тѣмь и человѣци глаголаху, яко навье бьють полочанъ» (ПВЛ, Лаврентьевский список).

«Навье бьют полочан» — мертвецы поражают жителей Полоцка. Это одно из самых ранних упоминаний навий в письменном источнике. Максимов в «Нечистой, неведомой и крестной силе» (1903) приводит более поздние поверья: навьи — это духи умерших (преимущественно умерших неестественной смертью), которые могут являться живым и причинять вред.

Однако нужно быть честным: популярная трёхчастная космология «Явь — Навь — Правь» — это не реконструкция, а конструкция. Она опирается в значительной мере на «Велесову книгу», подлинность которой отвергается академическим сообществом (см. Творогов О.В. «Влесова книга», Труды Отдела древнерусской литературы, т. 43, 1990). Само слово «навь» — настоящее, засвидетельствованное в летописях и фольклоре. Но выстраивать из него стройную «славянскую онтологию» — значит выдавать желаемое за действительное. Я принципиально не делаю этого в своих текстах и предлагаю читателю тоже относиться к подобным схемам критически.

III. Погост: кладбище как пространство силы

Слово «погост» само по себе заслуживает внимания. Изначально это административно-территориальная единица — место сбора дани, позднее — церковный приход с прилегающей территорией. И только со временем слово стало означать кладбище. Этот семантический сдвиг показателен: место, где собирались живые, стало местом, где собираются мёртвые.

В народном восприятии кладбище — это не просто место захоронения. Это поселение мёртвых, организованное по тем же принципам, что и мир живых. У него есть ограда (граница), ворота (вход), дорожки (улицы), участки (дома). Людмила Виноградова в работе «Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян» (2000) подчёркивает: кладбище воспринималось как пространство, имеющее собственные законы, нарушение которых опасно для живого человека.

Правила поведения на кладбище

Этнографические источники фиксируют множество предписаний и запретов, связанных с кладбищем. Вот конкретные примеры из записей XIX — начала XX века:

— Нельзя свистеть на кладбище — свист привлекает мертвецов и ветер (связь свиста с вызыванием нечистой силы описана у Максимова и в «Славянских древностях»).

— Нельзя оборачиваться, уходя с кладбища — иначе покойник «пойдёт следом». Это поверье зафиксировано повсеместно, от Русского Севера до южнорусских губерний (Зеленин, Максимов).

— Нельзя брать ничего с чужих могил без «оплаты» — нужно оставить монету, хлеб или ткань. Христофорова в «Колдунах и жертвах» (2010) описывает, как даже в современной деревне люди, которым по какой-то причине нужно было взять землю с могилы, оставляли на ней подношение и произносили просьбу вслух.

— Нельзя ходить на кладбище после заката без особой причины — ночь принадлежит мёртвым, и живой человек в их пространстве становится уязвим.

— Особый статус кладбищенских ворот — порог, граница между миром живых и миром мёртвых. Заговоры и ритуальные действия нередко совершались именно у ворот кладбища, а не на самих могилах (Топорков, 2010).

Различие могил: не все покойники равны

Принципиально важный момент, который часто упускают: в народной магии не существует «абстрактного мертвеца». Каждая могила — конкретна, и её «свойства» зависят от того, кто в ней лежит.

Попов в «Русской народно-бытовой медицине» (1903) приводит примеры: земля с могилы человека, прожившего долгую спокойную жизнь, использовалась в лечебной магии — для «успокоения», снятия тревоги, лечения бессонницы. Земля с могилы умершего насильственной смертью — в совершенно других целях, и деревенские знахари чётко разграничивали эти категории.

Зеленин выделял отдельную группу — «заложных покойников» (подробнее о них — ниже). Их могилы считались особенно опасными и одновременно особенно «сильными». Обращение к ним — это уже территория того, что в деревне однозначно называли колдовством, а не знахарством.

IV. Календарь мёртвых: когда граница тоньше

Взаимодействие с мёртвыми в народной традиции привязано к календарю. Это не произвольный выбор — определённые даты считались временем, когда мёртвые «ближе» к живым, граница между мирами тоньше, а общение — возможным и даже ожидаемым.

Основные поминальные даты

Родительские субботы — несколько в году: Мясопустная (перед Масленицей), Троицкая (перед Троицей), Дмитриевская (начало ноября). В эти дни полагалось посещать кладбище, приносить поминальную пищу, «звать» покойников к столу. Зеленин описывает обычай: на кладбище расстилали полотенце, раскладывали еду и питьё и обращались к умершим поимённо — приглашали разделить трапезу (Зеленин, Восточнославянская этнография, гл. VII).

Радоница (вторник второй недели после Пасхи) — один из главных поминальных дней. Само название, вероятно, связано с «радостью» — это день, когда живые делятся с мёртвыми радостью Воскресения. На могилы приносили крашеные яйца, блины, кутью. Максимов отмечает, что в некоторых губерниях на Радоницу катали яйца по могилам и окликали покойников: «Христос воскресе!» — ожидая, по народному поверью, что мёртвые «слышат» (Максимов, Нечистая, неведомая и крестная сила, гл. о поминовении).

Семик (четверг перед Троицей) — особый день, когда поминали прежде всего «заложных» покойников: безымянных, бездомных, умерших без покаяния. Зеленин считал Семик ключевой датой в поминальном календаре именно потому, что в этот день внимание обращалось на тех мёртвых, которых обычно избегали (Зеленин, Очерки русской мифологии, 1916).

Святки (от Рождества до Крещения) — период, когда, по народным представлениям, нечистая сила и мёртвые «свободны», граница между мирами максимально проницаема. Именно на Святки проводились гадания, многие из которых включали обращение к мёртвым. Виноградова подробно разбирает святочные гадания на перекрёстках и у кладбищенских ворот (Виноградова, 2000, гл. о календарной обрядности).

Время суток: полночь и сумерки

Ночь — и особенно полночь — устойчиво связывается в фольклоре с активностью мертвецов. Максимов описывает поверья: до полуночи — время живых, после полуночи — время мёртвых. Сумерки (вечерняя и утренняя заря) — пограничное время, когда «ещё не ночь, но уже не день», и контакт с потусторонним миром более вероятен.

V. Предметы и субстанции: инструментарий погостного колдовства

Практическая сторона народной магии мёртвых хорошо документирована. Здесь я хочу разобрать конкретные элементы, которые фигурируют в этнографических источниках, — с указанием того, откуда берётся каждый факт.

1. Могильная земля

Самый частый кладбищенский компонент в народной магии. Топорков (2010) приводит десятки заговоров, в которых фигурирует могильная земля. Её применение зависело от контекста:

— В лечебной магии: земля с могилы «хорошего» покойника (прожившего долгую, праведную жизнь) использовалась для снятия сглаза, лечения испуга, успокоения. Попов (1903) описывает рецепт: землю заворачивали в ткань, прикладывали к больному месту и читали заговор.

— В порче: земля с могилы «заложного» покойника (самоубийцы, убитого, некрещёного младенца) подбрасывалась под порог жертвы, в её двор или рассыпалась на перекрёстке (Максимов, 1903).

— В защитной магии: землю с могилы родственника могли хранить дома как оберег, считая, что предок «присматривает» за живыми через неё.

Важно: земля бралась не анонимно. Практик знал, с чьей могилы он берёт землю, и обращался к покойнику по имени. Это принципиальное отличие от «абстрактной» магии — здесь каждый элемент персонален.

2. Свечи: «мертвецкая свеча» и «громничная свеча»

«Мертвецкая свеча» — свеча, которая горела при покойнике: на отпевании, при прощании, у гроба. Такие свечи не выбрасывали, а сохраняли для дальнейшего использования. Максимов описывает поверье: если зажечь мертвецкую свечу ночью в пустом доме, можно «увидеть скрытое» — найти клад, обнаружить вора, узнать виновника болезни (Максимов, 1903, гл. о мертвецах).

В ряде областей существовало поверье, что мертвецкая свеча, зажжённая на пороге, делает невидимыми всех, кто находится в доме. Этот мотив устойчиво присутствует в быличках — рассказах о сверхъестественном, записанных этнографами.

3. Вода, которой обмывали покойника

Одна из самых «опасных» субстанций в народной магии. Зеленин в «Очерках русской мифологии» (1916) уделяет ей особое внимание. Эту воду тщательно собирали и выливали в строго определённое место — обычно туда, где не ходят люди. Контакт живого человека с этой водой считался крайне опасным: по народным представлениям, он мог привести к болезни, «сухоте» (истощению), а в тяжёлых случаях — к смерти.

В колдовских практиках эту воду использовали для наведения порчи: подливали в питьё, выливали под порог, окропляли одежду жертвы. Смилянская (2003) приводит материалы судебных дел, в которых обвиняемые признавались в использовании «воды с покойника» для ворожбы.

4. Предметы из гроба и с тела покойного

Гвозди из гроба, щепки от домовины, нитки из савана, волосы покойного — всё это фигурирует в этнографических записях как компоненты магических практик. Топорков (2010) описывает заговоры, в которых требуется «нитка с мертвеца» или «щепа от гробовой доски». Афанасьев отмечает поверья о том, что верёвка, которой были связаны руки покойника, обладает особой силой (Афанасьев, т. III).

5. Имя покойного как ключ

В заговорных текстах имя умершего выполняет функцию ключа — обращения, без которого контакт невозможен. Формулы типа «Встань, раб Божий [имя], из гробовой доски, помоги мне, рабу Божьему [имя]...» — это не просто литературный оборот, а структурный элемент заговора (Топорков, 2010). Обращение идёт к конкретному умершему, а не к «мёртвым» вообще. Это подтверждает персональный характер русской магии мёртвых: она строится на отношениях, а не на абстрактных принципах.

VI. Заложные покойники: особая категория, особая сила

Здесь нужно остановиться подробнее, потому что эта тема — одна из самых важных для понимания народной магии мёртвых и одновременно одна из самых непростых.

Терминология и классификация

Термин «заложные покойники» ввёл Дмитрий Зеленин в работе «Очерки русской мифологии. Умершие неестественною смертью и русалки» (1916). Он обозначил так умерших, которые, по народным представлениям, не могли упокоиться и продолжали «ходить» среди живых.

Зеленин выделял несколько категорий:

— Самоубийцы (удавленники, утопившиеся по своей воле).
— Убитые (умершие насильственной смертью).
— Опойцы (умершие от пьянства).
— Некрещёные младенцы.
— Колдуны и ведьмы — те, кто при жизни «знался с нечистой силой» и потому не мог найти покой после смерти.

Название «заложные» Зеленин связывал с обычаем хоронить таких покойников не в обычных могилах, а «закладывая» их — завалив ветками, камнями, мусором, как бы придавив, чтобы не встал.

Особенности захоронения

Заложных покойников не хоронили на общем кладбище. Их погребали на перекрёстках дорог, в оврагах, на границах полей, в лесу — то есть в тех пограничных местах, которые и без того ассоциировались с потусторонним миром. Виноградова (2000) отмечает, что даже место гибели заложного покойника (например, перекрёсток, где кого-то убили, или омут, где кто-то утонул) становилось «отмеченным» — его старались обходить стороной, особенно в тёмное время суток.

Зеленин приводит данные о том, что в засуху крестьяне могли раскопать могилу заложного покойника и облить тело водой — считалось, что именно он «держит» дождь. В некоторых случаях тело выносили из могилы и перебрасывали через забор или выбрасывали за пределы деревни (Зеленин, 1916, гл. II). Это показывает, насколько реальной воспринималась власть заложных покойников над природными стихиями.

Заложные покойники в магических практиках

Для народной магии заложные покойники представляли особый интерес именно в силу своей «неуспокоенности». Считалось, что их сила — больше, чем у «обычных» мёртвых, но и обращение к ним — несравнимо опаснее. Земля с их могил, предметы с места их гибели, щепки от их «домовины» — всё это использовалось в практиках, которые в деревне однозначно относили к чёрному колдовству (Максимов, 1903; Попов, 1903).

Христофорова (2010) фиксирует, что даже в современной деревне знание о заложных покойниках живо. Информанты рассказывали ей о конкретных местах, где «похоронен удавленник» или «лежит некрещёный», — и объясняли, почему туда нельзя ходить и что может случиться с тем, кто рискнёт.

VII. Заговоры обращения к мёртвым: тексты и формулы

Одним из самых ценных источников по теме остаются рукописные заговорные сборники XVII–XIX веков. Топорков (2010) опубликовал и проанализировал сотни таких текстов. Среди них — заговоры, в которых прямо описывается обращение к мёртвым.

Структура «мертвецкого» заговора

Типичный заговор обращения к покойнику имеет несколько устойчивых элементов:

Выход — описание пути практика к месту силы: «Встану я, раб Божий [имя], благословясь, выйду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, в чистое поле...»
Обращение — именное обращение к покойнику: «Ты, раб Божий [имя покойного], встань из своей могилы, из гробовой доски...»
Просьба или приказание — конкретная формулировка того, что нужно: помощь, защита, знание. Тон варьируется от просительного до императивного, но чаще — просительный.
Закрепление — формула, закрепляющая действие заговора: «Слово моё крепко, дело моё лепко» или «Будьте, мои слова, замком замкнуты, ключом закрыты».

О тоне обращения

Это важная деталь. В большинстве заговорных текстов, приведённых Топорковым, тон обращения к мёртвым — почтительный. Покойника просят, а не заставляют. Ему предлагают подношение (в заговоре или в сопутствующем ритуале). Формулы приказа встречаются реже и, как правило, в текстах, которые сами носители традиции относили к «чёрным» — опасным, запретным.

Это подтверждает общий принцип: взаимодействие с мёртвыми в народной традиции — это система отношений, основанная на обмене и уважении, а не на «подчинении» потусторонних сил воле мага.

VIII. Судебные дела и исторические свидетельства

Одним из недооценённых источников по народной магии мёртвых являются судебные материалы XVIII века. Смилянская (2003) проработала огромный массив таких дел — церковных и светских, — в которых люди обвинялись в «волшебстве», «чародействе» и «богохульстве».

Среди этих дел встречаются случаи, прямо связанные с кладбищенской магией:

— Обвиняемые признавались, что брали землю с кладбища «для ворожбы».
— Описываются случаи изъятия при обысках рукописных тетрадей с заговорами, включая «мертвецкие» заговоры.
— Фиксируются показания свидетелей о том, что обвиняемый «ходил ночью на кладбище» и «говорил с мертвецами».

Эти материалы ценны тем, что они — не фольклорная реконструкция, а документальное свидетельство. Люди реально практиковали эти вещи, и другие люди реально их за это преследовали. Это не абстрактная «традиция» — это конкретные биографии, конкретные обвинения, конкретные тетрадки с заговорами.

IX. Система запретов: логика, а не суеверие

Если собрать все запреты и предписания, связанные с магией мёртвых, из разных источников и регионов, обнаруживается последовательная внутренняя логика. Она не была сформулирована «системно» самими носителями традиции — но она есть.

Принцип обмена

Ты не можешь просто взять что-то из мира мёртвых. За каждое взятое — плата. Монета на могилу, хлеб, ткань, вылитая водка. Этот принцип зафиксирован от Русского Севера до Черноземья. Он перекликается с тем, что Марсель Мосс описал в «Эссе о даре» (1925): дар создаёт обязательство, а не оставить ответный дар — значит нарушить порядок вещей.

Принцип именования

Обращение — всегда к конкретному покойнику по имени. Это не просто формальность: имя в магическом мышлении — это связь с сущностью. Назвать покойника по имени — значит установить с ним личный контакт, а не «вызвать абстрактную силу».

Принцип границы

Все ключевые действия совершаются на границе: на кладбище (граница жизни и смерти), на перекрёстке (граница дорог и направлений), на пороге (граница дома и внешнего мира), в сумерках (граница дня и ночи). Левкиевская (2000) подробно разбирает, как в славянской традиции любая граница — это зона повышенной активности потусторонних сил. Логика: на самой границе правила обоих миров временно ослабевают, и взаимодействие становится возможным.

Принцип трезвости

Не в смысле «не пить» (хотя и это), а в более широком: состояние практика имеет значение. В быличках люди, которые шли на кладбище пьяными, на спор, из бравады или в состоянии сильного страха, неизменно сталкивались с бедой. Трезвость, собранность, осознанность — это не эзотерический «настрой», а практическое требование, которое прослеживается в самом фольклоре.

Принцип последствий

Нарушение правил ведёт к последствиям. В быличках это описывается конкретно: человек, который нарушил запрет на кладбище, начинает видеть покойников во сне, болеет, теряет силы, «сохнет». Виноградова (2000) систематизирует эти мотивы и показывает, что они устойчивы по всей восточнославянской территории.

X. Чего в этой традиции нет: необходимые оговорки

Мне кажется важным обозначить границы — не только темы, но и наших знаний о ней.

В русской народной магии мёртвых нет «вызова духов» в спиритическом смысле. Спиритизм пришёл в Россию из Европы в 1850-х годах и стал салонным увлечением образованного общества. К деревенской магии он не имеет отношения. Когда крестьянин «спрашивал мертвеца», он не садился за столик с блюдцем — он шёл на кладбище, приносил подношение и произносил заговор.

Нет «армий мертвецов» или «подчинения мёртвых». В фольклоре покойник — это не слуга мага. Это сила, с которой договариваются. Попытка приказать мёртвому, по логике быличек, заканчивается для живого плохо.

Нет западноевропейской «гоэтии» с её списками демонов, печатями и кругами. Русская народная магия — это принципиально другая система, с иными категориями и иной логикой. Смешивать их — значит не понимать ни ту, ни другую.

Нет единой «системы» в современном понимании. Знания передавались устно, от человека к человеку, были привязаны к месту, семье, конкретным обстоятельствам. Каждая «бабка» знала свои заговоры и свои приёмы. Формализация этого в «школу» или «традицию» с большой буквы — это уже наша, современная интерпретация.

XI. Магия смерти как работа с границей и завершением

Если выделить глубинный принцип, стоящий за всеми описанными практиками, то он формулируется так: магия мёртвых — это умение работать с границей.

Смерть в народном сознании — это не конец и не «переход в лучший мир». Это рубеж, после которого всё меняет свой статус. Вещи покойного становятся «нечистыми» или, наоборот, «сильными». Его имя приобретает иной вес. Место его захоронения становится точкой связи между мирами. Время после смерти (девять дней, сорок дней, год) — это градация перехода, у каждого этапа которой свои правила и свои возможности.

Тот, кто умел работать с этой границей, — правильно проводить покойника, правильно обращаться к предкам, правильно использовать кладбищенские предметы, — владел знанием, которого боялись и уважали одновременно. В деревне такого человека сторонились, но к нему же шли, когда не помогало ничего другое.

Есть в этом и более широкий смысл. Магия мёртвых — это, в конечном счёте, искусство завершения. Закрыть то, что должно быть закрыто. Отпустить то, что держит. Поставить точку там, где она необходима. В мире, где люди боятся остановки, пустоты и конечности, этот навык — парадоксально — оказывается одним из самых нужных.

XII. Что дальше: темы для отдельных исследований

Эта статья — фундамент, не потолок. Каждый из затронутых здесь разделов заслуживает отдельного подробного разбора. Вот темы, к которым я планирую вернуться:

— Погостное колдовство: практики, привязанные к кладбищу, — подклады, отвороты, снятие порчи через могилу, ритуалы у кладбищенских ворот. Отдельная и очень конкретная тема с обширной этнографической базой.

— Заложные покойники: развёрнутый разбор — классификация, региональные различия, роль в народной демонологии, связь с культом русалок (по Зеленину).

— Рукописные чёрные книги: что реально содержали заговорные тетради, изъятые при обысках XVIII века? Как соотносятся «книжная» и «устная» магия?

— Обрядовый календарь мёртвых: подробный разбор всех поминальных дат с привлечением региональных различий — что делали на Радоницу в Вологодской губернии и чем это отличалось от обычаев Полесья?

— Перекрёсток как магическое пространство: не только в контексте мёртвых — перекрёсток в приворотах, гаданиях, лечебной магии.

— Сорокадневье: путь покойника после смерти — народные представления о том, что происходит с умершим в первые 40 дней, и связанные с этим обряды.

Источники

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. В 3-х томах. М., 1865–1869. — Фундаментальный труд по славянской мифологии; раздел о загробном мире и культе мёртвых (т. III).
Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М.: Наука, 1991 (оригинальное немецкое издание — 1927). — Систематическое описание обрядов жизненного цикла, включая похоронные и поминальные.
Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. Умершие неестественною смертью и русалки. Пг., 1916. — Ключевая работа о заложных покойниках, их классификации и месте в народных верованиях.
Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. — Обширный свод народных верований о сверхъестественном, включая представления о мертвецах и кладбищенской магии.
Попов Г.И. Русская народно-бытовая медицина. СПб., 1903. — Описание лечебных и магических практик, в том числе с использованием кладбищенских предметов.
Смилянская Е.Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М.: Индрик, 2003. — Исследование судебных дел о «волшебстве» с привлечением архивных материалов.
Топорков А.Л. Русские заговоры из рукописных источников XVII — первой половины XIX в. М.: Индрик, 2010. — Публикация и анализ заговорных текстов, включая «мертвецкие» заговоры.
Толстой Н.И. (ред.). Славянские древности: этнолингвистический словарь. В 5-ти томах. М.: Международные отношения, 1995–2012. — Статьи «Кладбище», «Перекрёсток», «Покойник», «Поминки» и др.
Виноградова Л.Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М.: Индрик, 2000. — Систематическое исследование народных верований о мертвецах, святочных гаданиях и демонологических персонажах.
Христофорова О.Б. Колдуны и жертвы: Антропология колдовства в современной России. М.: ОГИ / РГГУ, 2010. — Полевые исследования современных верований, включая отношение к кладбищенской магии и заложным покойникам.
Левкиевская Е.Е. Мифы русского народа. М.: Астрель; АСТ, 2000. — О семантике границы, порога и лиминальных пространств в славянской традиции.
Повесть временных лет (по Лаврентьевскому списку). — Запись под 1092 г. об эпидемии в Полоцке и упоминание «навий».
Творогов О.В. «Влесова книга» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 43. Л.: Наука, 1990. С. 170–254. — Критический анализ подлинности «Велесовой книги».
Мосс М. Эссе о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах (1925). Рус. пер.: Общества. Обмен. Личность. М.: Восточная литература, 1996. — О принципе обмена как фундаменте архаических отношений, включая отношения с мёртвыми.

Смежные исследования