Заложные покойники: граница, которая не закрывается

Когда я всерьёз занялся погостным колдовством, я довольно быстро упёрся в категорию, без которой вся остальная логика рассыпается — в заложных покойников. Это не общее место народной демонологии и не фигура речи для эзотерического блога. Это строгая этнографическая категория, описанная русскими учёными ещё в XIX — начале XX века, и без её понимания невозможно разговаривать ни о кладбищенской магии, ни о рукописных заговорах, ни о самой логике народной картины мира.

В этой статье я сознательно ухожу от эзотерического глянца. В рунете слишком много текстов, где заложные обложены романтическим туманом, «энергиями» и «вратами Нави». Мне этот регистр чужд. Заложный — это трагическая фигура, а не декорация для мистического перформанса, и моя задача — показать его таким, каким его видел крестьянин русского Севера, Поволжья, Сибири, и таким, как его описал Дмитрий Константинович Зеленин.

Откуда вообще взялся этот термин

Слово «заложные» в научный оборот ввёл Зеленин. В 1916 году в Петрограде вышел его «Очерк русской мифологии. Выпуск первый. Умершие неестественной смертью и русалки». Работу переиздали в 1995 году в московском «Индрике», и она по сей день остаётся базовым текстом по теме — все последующие авторы, от Виноградовой и Левкиевской до Христофоровой, так или иначе отталкиваются от неё.

Зеленин показал, что народ чётко различал два типа умерших. Первые — «родители», «деды», честно прожившие свой срок и честно похороненные в освящённой земле. Вторые — те, чья смерть оборвала естественный порядок вещей. Для этой второй категории он и подобрал слово «заложные» — от глагола «закладывать», то есть заваливать, забрасывать. Таких покойников не хоронили на кладбище: их «закладывали» хворостом, ветками, камнями, иногда землёй — в оврагах, на перекрёстках, на межах, у болот, в лесу.

Этимология здесь не деталь, а ключ. Заложный — это тот, чьё тело оставлено на границе. Не принято, не отпето, не интегрировано. Тело лежит «закладкой» в земле — и душа, по народной логике, тоже застревает на границе, не пересекая её окончательно. Весь дальнейший комплекс представлений и практик вырастает именно из этого образа незавершённости.

Кто попадал в эту категорию

Список заложных в русской традиции устойчив и хорошо документирован — у Зеленина, в пятитомных «Славянских древностях» под редакцией Н. И. Толстого, в работах Виноградовой по народной демонологии, у Е. Е. Левкиевской в «Славянском обереге».

В заложные уходили:

• самоубийцы — категория первая и важнейшая;
• опойцы — умершие от чрезмерного пития, чаще всего «без покаяния»;
• утопленники, особенно если тело не было найдено или смерть случилась при тёмных обстоятельствах;
• убитые — жертвы убийства, особенно неотомщённого или «неизвестной рукой»;
• умершие без покаяния и причастия — скоропостижно, в дороге, во сне;
• некрещёные младенцы и дети, умершие до сорока дней;
• колдуны и ведьмы — об этих отдельная большая тема;
• в ряде областей — проклятые родителями, умершие под материнским или отцовским проклятием.

Женщины, умершие родами, держались в промежуточной зоне: где-то их относили к заложным, где-то — нет. Это зависело от конкретной местной традиции и от деталей смерти.

Один момент здесь важно подчеркнуть, потому что его часто упускают. Принадлежность к заложным определялась не моральной оценкой, а нарушением естественного порядка. Самоубийца попадал сюда не как «грешник» в первую очередь, а как ушедший не в свой срок. Утопленник — не как «плохой», а как тот, чьё тело не упокоено как следует. Народная логика здесь не морализаторская, а структурная. Это различие надо удерживать, иначе вся картина плывёт в сторону поздних церковных интерпретаций и теряет собственную внутреннюю связность.

Где и как их хоронили

До середины XIX века Русская церковь формально запрещала погребение самоубийц и умерших без покаяния в освящённой земле. Этот запрет идеально наложился на более древнюю, дохристианскую практику: «нечистых» мертвецов выносили за пределы общины.

Зеленин перечисляет типичные места погребения, и список этот повторяется в десятках источников:

• перекрёстки лесных и полевых дорог;
• овраги, балки, края обрывов;
• межи — границы полей;
• болота и их окраины;
• «убогие дома», они же «божедомки» — общие ямы при церквях или монастырях, куда сносили тела в течение холодного сезона.

Тело не предавали земле в привычном смысле слова. Его именно «закладывали»: сбрасывали в яму, забрасывали хворостом, закидывали камнями. Каждый прохожий, согласно обычаю, должен был добавить свою ветку или камень — чтобы заложный «не встал», чтобы земля над ним росла. Эта практика и дала имя всей категории.

В более тяжёлых случаях использовали дополнительные меры: осиновый кол в грудь, укладывание лицом вниз, связывание ног, отсечение головы и помещение её между стоп покойника. Всё это фиксируется особенно подробно для умерших колдунов и «ходячих мертвецов» — тех, кто, по народному убеждению, мог вставать из могилы.

Весной, в Семик, тела из «убогого дома» хоронили общим захоронением. Это был особый сельский праздник — и он прямо выводит нас к следующей теме.

Почему их боялись

Народ считал, что заложный не прожил свой срок до конца. Оставшиеся годы он «доживает» в ином статусе — как сущность беспокойная, неуспокоенная и по-настоящему опасная.

Перечень приписываемых им бедствий велик и однообразен по всей русской территории:

• засухи и неурожаи — если заложный лежит в земле, земля «гневается» и не даёт дождя;
• градобития, бури, поздние заморозки;
• эпидемии среди людей и падёж скота;
• индивидуальные несчастья — болезни, припадки, порча, внезапные смерти в доме, «сухота».

Отсюда — знаменитые обряды борьбы с засухой, подробно описанные и у Зеленина, и у С. В. Максимова в «Нечистой, неведомой и крестной силе» (СПб., 1903). Женщины шли на могилу заложного и лили на неё воду. Иногда разрывали её и заливали водой изнутри. Иногда — переносили тело в другое место, «чтобы небо отпустило». Логика здесь прозрачная: если земля сохнет, значит, заложный держит небо, и его надо успокоить, отвадить или убрать.

Индивидуальная опасность заложного относится уже к полю народной демонологии. Считалось, что он может «прицепиться» к живому — особенно к тому, кто прошёл мимо его могилы в неурочное время, или повёл себя вызывающе по отношению к самому факту такой смерти. Симптоматика «прицепившегося» заложного знакома любому, кто читал этнографические сборники: тоска, беспричинный страх, бессонница, ползущая болезнь, полоса неудач. Народная терапия здесь сводилась к отчитыванию у знающих людей, обходам с огнём, окуриваниям, выносу «нечистой» земли из дома.

Ритуальный календарь заложных

Традиция выделяла дни, в которые граница между миром живых и миром заложных истончалась. Для работы с темой это ключевые точки года.

Семик — седьмой четверг после Пасхи, перед Троицей. Главный день всеобщего поминовения умерших неестественной смертью. До церковных реформ XVII–XVIII веков именно в Семик в «убогих домах» совершалось общее захоронение тел, накопившихся с зимы и осени. Сельская община шла на места заложных погребений, служили панихиды, приносили кутью, яйца, хлеб. Это был один из немногих дней, когда с заложными можно было «говорить» без страха.

Дмитриева суббота — суббота перед днём памяти святого Димитрия Солунского (8 ноября по новому стилю). Осеннее поминовение; здесь особенно вспоминали погибших на войне, то есть — тоже заложных по типу смерти.

Радоница — вторник второй недели по Пасхе, на Фоминой неделе. Основной весенний день поминовения всех умерших. Граница между «родителями» и «заложными» в этот день размывается: приходят на все могилы.

Троицкая суббота — суббота перед Троицей, тесно связанная с Семиком, часть единого весеннего поминального узла.

Святки, ночь на Ивана Купалу, дедовские субботы — все эти точки года так или иначе связаны с темой умерших, но именно Семик и Дмитриева суббота остаются в фольклоре узловыми днями для работы с заложными в строгом смысле слова.

Заложные в народном чернокнижии: где кончается этнография и начинается реконструкция

Здесь я хочу быть максимально честен, потому что именно в этой точке большинство современных эзотерических текстов совершают подмену.

Этнография надёжно фиксирует страх перед заложными и ритуалы их отваживания, откупа и отчитывания. Она же фиксирует фигуру знающего человека — колдуна, ведуна, «отчитывателя», — который работал с последствиями столкновения с заложным.

А вот системной «магии заложных» как отдельной дисциплины — когда заложный выступает не как угроза, а как союзник или источник силы — крестьянская этнография XIX века не описывает. То, что сегодня подаётся как «работа с заложными» в духе «обращения за силой», — это в значительной степени реконструкция, сложившаяся в русском эзотерическом поле конца XX — начала XXI века на базе ряда подлинных фольклорных элементов.

Что в этой реконструкции опирается на реальные источники, а что — нет?

На реальные источники опирается многое: могильная земля как магический материал; использование имени покойного в заговоре; откуп монетами через левое плечо; ночные и полуночные обряды на погостах; обращения к «хозяину кладбища» — образ, устойчиво фиксируемый в поздней народной традиции и в материалах XX века; приношения на могилу — хлеб, соль, водка, табак. Всё это встречается в реальных этнографических описаниях и подтверждается в том числе архивными материалами XVIII века.

К осторожности я призываю в трёх пунктах. Первое — сама схема «призыва конкретного заложного как союзника» в том виде, как её описывают современные руководства, документально не подтверждена и выглядит как поздняя конструкция. Второе — красивый «договор» с конкретным неупокоенным, с условиями и подписями, ближе к западной гримуарной традиции, чем к русскому фольклору. Третье — любые формулы про «врата Нави» отсылают к «Велесовой книге» и родноверческому кругу идей XX века, а не к аутентичной этнографии. В собственном тексте я их не использую.

Отдельно стоит рукописная магическая традиция — тот самый слой, который в отечественной науке открыли А. Л. Топорков, А. А. Турилов и Е. Б. Смилянская. В сборнике «Отреченное чтение в России XVII–XVIII веков» (М.: Индрик, 2002) опубликованы следственные дела, в которых фигурируют рукописные тетради с заговорами и книжной демонологией. Классический пример — «Чёрный заговор — призывание демонов» (№ 1728–9, с. 124–125), изъятый в 1728 году у Максима Неврева и дьякона Цитрова. Этот текст с именным перечнем «царей» — Велигер, Итас, Аспид, Василиск, Енарей, Семен, Индик, Халей — и формулой призыва «царей и князей чёрных крымских и черемисских, саксонских и заморских» относится к книжной демонологии XVIII века. К фольклору заложных напрямую он отношения не имеет, это другая линия — книжная, грамотная, опирающаяся на физиологи и азбуковники. Но он показывает, что работа с потусторонним в русской низовой магии XVII–XVIII веков действительно была и действительно задокументирована. И это важный контекст: погостное колдовство существовало не в безвоздушном пространстве.

В книге Е. Б. Смилянской «Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и „духовные преступления“ в России XVIII в.» (М.: Индрик, 2003) и в её статьях в «Отреченном чтении» разобраны десятки таких дел. В них есть обращения к «нечистой силе», работа с могильной землёй, фрагменты, которые можно соотнести с темой заложных — но, как правило, именно как материала, а не как персонажей отдельного магического пантеона. Это принципиально важное различение.

Почему эта тема стоит внимательного разговора

Если отстраниться от эзотерического глянца и вернуться к сути, работа с темой заложных, на мой взгляд, требует трёх вещей.

Первое — понимание, что заложный в народной картине мира это прежде всего трагедия, а не ресурс. За ним — реальная человеческая смерть: самоубийство, убийство, пьяная гибель, замёрзший в поле путник, утонувший ребёнок. Редукция этой категории до «источника силы» для личного обогащения — это этический провал и профанация. Народная традиция, что бы ни писали в пабликах, относится к заложным с опаской и состраданием одновременно, а не с потребительским интересом.

Второе — различение регистров. Есть этнография, фиксирующая страх и защитные практики. Есть книжная рукописная магия XVII–XVIII веков, работающая с демонологией и заговорными формулами. Есть современная эзотерическая реконструкция, которая имеет право на существование, но должна честно заявлять о своей реконструктивной природе. Смешивать три эти регистра — значит писать плохой текст. Я стараюсь этого не делать.

Третье — внимание к структуре. Именно разрыв, нарушение, незавершённость делают заложного значимой фигурой. В терминах народной культуры он — трещина в ткани мира, и всякая работа с ним — работа с трещиной, а не с ресурсом. Трещина может пугать, может очаровывать, может использоваться, но прежде всего она требует уважения к самой природе разрыва и к той человеческой судьбе, которая этот разрыв породила.

Магия смерти в русской народной традиции — это не эстетика чёрного плаща на фоне могильного креста. Это холодная, точная и тяжёлая работа с границей: с тем, что осталось непрожитым, неотпетым, незавершённым. Заложные покойники — именно те, в ком эта граница обнажается сильнее всего. И разговор о них должен идти на их языке, а не на языке позднего эзотерического рынка.

К теме конкретных практик — кладбищенских обрядов, перекрёстков, сорокадневного периода, рукописных чёрных книг — я вернусь в следующих частях цикла. Без сегодняшнего разговора о заложных весь этот материал остался бы висеть без опоры.

Источники

• Зеленин Д. К. Очерки русской мифологии. Выпуск первый. Умершие неестественной смертью и русалки. — Пг.: Типография А. В. Орлова, 1916. — [Переизд.: М.: Индрик, 1995.]
• Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5 томах / Под общей ред. Н. И. Толстого. — М.: Международные отношения, 1995–2012.
• Виноградова Л. Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. — М.: Индрик, 2000.
• Левкиевская Е. Е. Славянский оберег. Семантика и структура. — М.: Индрик, 2002.
• Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. — СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1903.
• Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: В 3 т. — М.: Издание К. Солдатенкова, 1865–1869.
• Отреченное чтение в России XVII–XVIII веков / Отв. ред. А. Л. Топорков, А. А. Турилов. — М.: Индрик, 2002. — 584 с. — ISBN 5-85759-200-3.
• Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. — М.: Индрик, 2003.
• Христофорова О. Б. Колдуны и жертвы: антропология колдовства в современной России. — М.: ОГИ; РГГУ, 2010.
• Толстая С. М. Полесский народный календарь. — М.: Индрик, 2005.